касса +7 (495) 629 37 39
сегодня
19:00 / Основная сцена
сегодня
20:00 / Новое Пространство. Страстной бульвар, 12/2
касса +7 (495) 629 37 39
Меню
В связи с профилактическими работами продажи будут приостановлены с 20:00 до 24:00
Назад
В Москву по приглашению Театра Наций приехала Марина Влади со спектаклем „Владимир, или Прерванный полет”. Если вы никогда ничего не слышали о Высоцком и вообще плохо представляете себе, кто он такой, на этот спектакль стоит пойти.

Конечно же это никакой не спектакль. Даром что поставлен он в знаменитом парижском „Буфф дю Нор”, которым долгое время руководил Питер Брук. Даром что в программке для вящей многозначительности значится режиссер — некий Жан-Люк Тардье. Присутствие на сцене группы поддержки из трех музыкантов и задника, на котором иногда показывают фотографии великого барда, все же недостаточное основание, чтобы называть увиденное спектаклем. Как именно его называть, и не поймешь.

Монолог Влади (она произносит его по-французски), состоящий по преимуществу из песен ее мужа (она исполняет их по-русски), не содержит в себе ровно ничего, что хоть в самой минимальной степени открывало бы нам поэта с какой-то неведомой прежде стороны. Но счесть монолог Влади рассказом не о Высоцком, а о себе самой, о своем чувстве к этому удивительному человеку, о порой сладостных, порой жутких воспоминаниях, связанных с ним, тоже, увы, невозможно. „Владимир, или Прерванный полет” — даже не конспективное изложение книги Влади с одноименным спектаклю названием. Ибо там, в книге, было много интересных важных подробностей, была удивительная для русской мемуарной прозы тех лет искренность интонации. Шокирующая порой откровенность. Исповедальность. Ничего подобного в опусе „Буфф дю Нор” нет. Свою книгу Влади по-цветаевски могла бы назвать „Мой Высоцкий”. Со сцены она рассказывает не о своем Высоцком и даже не о нашем. Он рассказывает о каком-то упрощенном, выхолощенном образе известного человека. Словно бы пересказывает плохо написанную статью из энциклопедического словаря, перемежая ее время от времени подходящими музыкальными паузами.

Лишь к середине представления начинаешь понимать, что это действо вообще не рассчитано на русских зрителей, каждый из которых — независимо от возраста и степени близости с певцом — знает и понимает о нем куда больше, чем поведано со сцены. Это сделанный с самыми благородными намерениями ликбез для французов, которые что-то такое слышали о Высоцком… Кажется, был такой бард и артист с хриплым голосом в далекой стране этих странных гипербореев. Кажется, вся страна его любила, а власть не очень. Хотя зачем поэту любовь власти — разве недостаточно любви красивой женщины? Он умер молодым. Да, жаль… Ах, много пил. .. Так вот в чем дело. Наш Серж Гинзбур много курил и тоже доигрался…

Известный французский переводчик Андре Маркович сказал как-то, что Пушкина невозможно перевести на иностранный язык, потому что невозможно передать через этот перевод то уникальное место, которое занимает этот поэт в русской литературе. Вот и про уникальное место Высоцкого, видимо, тоже не объяснишь. Ну как расскажешь иностранцу, что Высоцкий — не просто бард и не просто артист, а человек, шагнувший в свободу. Так шагнул в нее Иосиф Бродский, кстати, высоко ценивший Высоцкого, но для него свобода была отождествлена с миром высокой культуры, так или иначе противопоставленной свинцовому „совку”. Он обрел ее, оторвавшись — еще до всякой эмиграции — от той земли, на которой родился, хотя, конечно, и унеся ее почву на своих ногах.

Высоцкий парадоксальным образом стал свободным, не преодолев силы притяжения, а стоя на земле обеими ногами и утопая в ее грязи. Он был плоть от плоти своей хмурой и неприветливой родины — с ее коммунальным бытом, уголовными нравами, блатными замашками, матерщиной, беспробудным пьянством, с баньками, которые топят по-черному, с одной уборной на 38 комнаток и с куполами, которые тут „кроют чистым золотом, чтобы чаще Господь замечал”. Он стал посредником между миром высокой культуры (и чистым небом, где Господь) и миром вот этих банек и тюремных нар, миром „хлипкой грязцы и кровавых костей в колесе”. И сам его голос был тоже каким-то земным, нашенским, внятным всем, кто взрос на русской почве — от зэка до почтенного профессора. Такой поистине общенародной славы в России не знал, пожалуй, никто. И об этом в спектакле для французов и впрямь не расскажешь. Но о своей любви к Высоцкому, наверное, можно было рассказать…

Жизнь иногда сама укладывает человеческую судьбу в красивые масскультовые коробочки. Взять того же Пушкина: первый поэт России женился на первой красавице России. Самый известный бард России взял в жены французскую звезду да еще с русскими корнями. Знаток советского быта женился на отпрыске белой эмиграции. На колдунье, околдовавшей половину пуританской в то время страны своей неприкрытой сексапильностью и своей (вот опять же!) внутренней свободой.

Когда-то Леонид Зорин написал культовую пьесу „Варшавская мелодия” о том, как один советский человек встретил и полюбил польскую девушку и как злые исторические обстоятельства помешали им друг друга любить. С годами в этой пьесе стал вдруг ясно слышен другой мотив, прежде не замечаемый: человек с рабским сознанием встретился со свободной женщиной из свободного мира, влюбился в нее без памяти и предал ее, потому что раб и плебей („товарищи не поймут”). Высоцкий и Влади сыграли в жизни „неваршавскую мелодию”. Ибо при всех своих очень российских и совершенно неаристократических привычках Высоцкий не был ни плебеем, ни рабом. Он был достоин этой красивой женщины с русским отчеством Владимировна, изящно превращенным в фамилию. Так же, как она, совершенно по-российски умеющая заботиться о ближнем, была достойна нашего поэта. И это само по себе придает спектаклю Влади какой-то особый смысл. Наше знание о настоящей любви этих двух настоящих людей ничем не вытравить. Какой бы ликбез нам ни привезли из Франции, оно все равно остается с нами.