касса +7 (495) 629 37 39
сегодня
19:00 / Основная сцена
сегодня
20:00 / Новое Пространство. Страстной бульвар, 12/2
касса +7 (495) 629 37 39
Меню
В связи с профилактическими работами продажи будут приостановлены с 20:00 до 24:00
Назад
В день открытия нового сезона в столичном Театре наций, 25 сентября, был представлен моноспектакль „Фауст-Фантазия” в исполнении крупнейшего немецкого режиссера Петера Штайна. Проект „Фауст-фантазия” появился после того, как Штайн осуществил грандиозную — двадцатичасовую — постановку спектакля „Фауст” на всемирной выставке Expo-2000 в Ганновере.

Спустя несколько лет композитор Артур Аннеччино, написавший музыку к главному спектаклю, сделал из спектакля концертную сюиту, предназначенную для голоса и фортепиано.

Штайн и его аккомпаниатор Джованни Виталетти исполняют сначала монолог Фауста, затем монолог Мефистофеля, диалоги, сцены Вальпургиевой ночи, историю Фауста и Маргариты и трагический финал.

Накануне премьеры спектакля в России корреспондент газеты ВЗГЛЯД пообщался с выдающимся режиссером.


Театральный опыт 71-летнего Петера Штайна очень поучителен для России: он показывает, как в искусстве не надо бояться ни возраста, ни обвинений в несовременности. Нужно просто все делать с размахом, не задумываясь о последствиях. Нужно идти напролом в прямом и переносном смысле.


Петера Штайна можно назвать последним в Европе режиссером психологического театра: с этим связана невиданная его популярность в 70-е годы, с этим же связано сравнительное охлаждение интереса к нему в Германии в наши дни.


Это вечная история в искусстве: такое явление, как театр (или музыка), нельзя удержать в безвоздушном пространстве, нельзя заморозить на высшей точке — театр все время меняется, как и представление о современном и несовременном в искусстве.

Уже в университете (факультеты философии и германистики Франкфуртского университета) Штайн увлекся театром.


В 1969-м он создал самодеятельный театр берлинского Свободного университета под названием „Шаубюне”. Это был классический в своей антиклассичности театр: Штайн надеялся, как и многие тогда, поломать веками сложившуюся систему отношений актер — режиссер, спектакль — публика.


Актеры в этом театре участвовали в создании пьесы наравне с режиссером, репертуар выбирали коллегиально, все в театре — от уборщицы до примы — получали равную зарплату.


Театр Штайна стал жутко популярен — в конце 70-х „Шаубюне” из коллективного независимого проекта все больше превращается в классический режиссерский театр, из бывших студентов вырастают звезды.


Постепенно от концепции „демократического театра” не остается ничего, и Штайн обращается к классическим произведениям: „Пер Гюнт” Ибсена (1971) и „Дачники” Горького (1974) становятся общепризнанными шедеврами режиссуры.

Эпохальной считается „Орестея” Эсхила, показанная на Берлинских театральных встречах 1982 года.

Как оперный режиссер Штайн ставит „Отелло” и „Силу судьбы” Верди в Милане, а также „Золото Рейна” Вагнера в Париже.


Тогда же появляются „Три сестры” и „Вишневый сад”, после которых он приобрел славу лучшего чеховеда на Западе. Однако все это позади — в 90-е годы в Германии Штайн уже считался иконой, но актуальными постепенно становились совсем другие режиссеры, более молодые (как когда-то и сам Штайн) нарушители канонов в искусстве и морали.

Чувствуя это, Штайн в конце 90-х сделала ход, которого не ожидал от него никто: вместо того чтобы заигрывать с современностью (как в принципе поступают люди его статуса и положения, желая остаться на плаву), он поступил с каким-то вагнеровским стоицизмом: осуществил свою давнюю мечту — поставить двадцатичасовую постановку „Фауста” Гете!


Впервые в мировой практике гетевский „Фауст” без сокращений, без единой купюры.

Постановка готовилась несколько лет — и произвела фурор: ее премьера состоялась в 2000 году в Ганновере. Премьера расколола общество и критиков, но не заметить ее было нельзя.


Как рассказал Петер Штайн газете ВЗГЛЯД, в 2000 году он преследовал именно культурологическую и культрегерскую задачи:


— На мои спектакли порой приходит публика, которая не знает текста Гете. И еще и по этой причине спектакль сделан так, что в нем важны не режиссерские экзерсисы, а классический текст. Это чуть ли не главная задача моя — представить текст. И мне удалось это сделать! В Берлине, где я показывал полную версию, спектакль шел три дня: критики не выдерживали, а публика смотрела! И аплодировала! Люди приезжали из городов, снимали номера в отеле. Критики, к сожалению, не способны на такие жертвы. Моя главная задача была — дать зрителю возможность увидеть всего „Фауста”. Не какую-то особенную режиссерскую интерпретацию, не сжатую версию, а подлинного „Фауста” в двух частях.


Есть мнение, что „Фауст” — вершина художественной карьеры Штайна. Так мастер показал язык более молодым коллегам: как ни странно, в „Фаусте” оказалось больше современного духа, чем в банальных и явных современных спектаклях, которые рождаются сегодня и в Германии, и в России с частотой грибов.


Это все очень показательно — это история о том, как не надо бояться старости и масштабности в искусстве. И о том, как не надо бояться зрителей. И критиков. И вообще всех.

В Россию Штайн привез, однако, лишь концертную версию „Фауста”:

— Это не спектакль — это концерт, мелодрама. Вместе со мной над ней работали Артуро Аннеккино и Джованни Виталетти. „Фауст-фантазия” — это концерт для голоса и фортепиано. В самом начале исполняется ряд тем, которые имеют отношение к партитуре „Фауста”, в то время как я исполняю монолог Фауста. Затем сыграет другой кусок, и я исполню монолог Мефистофеля. Потом история становится все сложнее — Вальпургиева ночь, любовь Фауста и Маргариты, трагический финал. Концертная версия — это прежде всего попытка продемонстрировать в первую очередь немцам — впрочем, как и русским — тот мелодизм, который никак на первый взгляд нельзя ожидать от немецкого языка. Немецкий язык далеко не так мелодичен, как русский, и петь на нем намного труднее. Гете — исключение, когда немецкий язык становится музыкальным, чувственным и притягательным. Сегодня я по-прежнему жду от своего зрителя понимания, полного осознания текста. В данном случае — Гете.