касса +7 (495) 629 37 39
касса +7 (495) 629 37 39
Меню
В связи с профилактическими работами продажи будут приостановлены с 20:00 до 24:00
Назад
СУДЬБА ЭТОГО ТЕАТРА ПОКА ОСТАЕТСЯ ТАКОЙ ЖЕ ЗАГАДОЧНОЙ, КАК И ЕГО СПЕКТАКЛИ. СКОРО ИСПОЛНИТСЯ ГОД, КАК СЛУЧИЛСЯ ПОЖАР, НО ВОПРОС О РЕКОНСТРУКЦИИ СГОРЕВШЕГО ЗДАНИЯ ДО СИХ ПОР НЕ РЕШЕН.
В ночь с 17 на 18 ноября 2004 года в центре Москвы в Вознесенском переулке, между мэрией и консерваторией, сгорел Театр „Около дома Станиславского”. Его вообще сожгли — факт умышленного поджога был подтвержден экспертизой. И, как потом шутили по-черному, выражение „очаг культуры” приобрело в данном контексте зловещий смысл.
Но маленький театр не сдается. Он живет и даже выпускает премьеры. Не на основной сцене, которая сейчас лежит в руинах, а в малом зале, который они назвали „ЛаСталла”.
Последняя премьера называется „Сцены из деревенской жизни” и имеет подзаголовок „Дядя Ваня”.
О „Дяде Ване” и о многом другом шла речь в беседе с художественным руководителем Театра „Около дома Станиславского”, режиссером Юрием ПОГРЕБНИЧКО.

Российская газета: Юрий Николаевич, не секрет, что ваш театр стоит особняком от „магистрального направления” развития отечественного театра…

Юрий Погребничко: Я не считаю, что мы стоим особняком. Может быть, „впереди сбоку”… Мы работаем в традициях русского театра. А что вы имеете в виду, когда говорите „особняком”? Каждый театр стоит особняком, если это серьезное дело. Разве Малый театр не стоит „особняком”? Как бы к нему ни относилась часть авангардистской общественности. А если театр не стоит особняком, то это просто услуги населению. Тогда он, как аппарат чиновников, обслуживает народ.

РГ: Печальные обстоятельства повлияли на творчество, в частности, на выбор вами пьесы для последней премьеры — „Сцены из деревенской жизни”?

Погребничко: Нет, потому что мы начали репетировать еще до пожара. Но пришлось делать новую версию, причем другую декорацию. И в этом смысле обстоятельства повлияли в лучшую сторону. Потому что прежняя декорация мне не очень нравилась. Но костюмы остались прежние.

РГ: Но это форма, а если говорить о сути спектакля?

Погребничко: Я не знаю, что вы имеете в виду, когда говорите „суть”. Мы, „как марксисты”, знаем, что форма и содержание неразрывны. Форма — это и есть содержание, и наоборот. Поэтому, конечно, повлияло.

РГ: Ваш японский (как его многие называют) „Дядя Ваня” оказался достаточно странным даже с точки зрения тех людей, которые хорошо знают и любят этот театр…

Погребничко: Никакая это не Япония!

РГ: А самурайский меч?

Погребничко: Меч — да. Правда, он не совсем самурайский, но настоящий. А почему, собственно, там не может оказаться самурайский меч? Чехов ездил, как известно, в том направлении и привез его с собой. Вот он у него и лежит.

РГ: В вашем спектакле находили что-то общее между японскими хоку и чеховским текстом. Вы это учитывали, работая над спектаклем?

Погребничко: Не то чтобы я это специально учитывал. Но это действительно есть. И, по-моему, давно замечено. Недаром же японцы так любят Чехова. Потому что это такой поэтический театр, который чуть-чуть проявляет пустоту…

РГ: Мне в этом спектакле показалась очень необычной ваша трактовка образа Серебрякова. И у Чехова он, по-моему, не вызывал сочувствия, и зрители привыкли относиться к нему как к фигуре трагикомической. У вас расставлены совершенно иные акценты…

Погребничко: Я нигде не читал, чтобы Чехов высказывался отрицательно по поводу своих персонажей. Хотя мог относиться к ним снисходительно, например к Тригорину, который ходит в клетчатых штанах. Он мог относиться к персонажу критично и жестоко, но как к самому себе! Он не мог не любить своих персонажей. А рядовой читатель с позиций собственного жизненного опыта делает выводы: это — старый муж, добился степеней, а сам — никто, в искусстве ничего не понимает. И читатель находит какие-то аналогии из своих жизненных впечатлений. А потом вырабатывается некое общее мнение. И все последующие читают не произведение, а лишь это мнение. Так что наша реакция на тот или иной персонаж — это не абсолютная истина, а субъективный опыт. Для меня Серебряков вовсе не плох.

РГ: Это для вас было очевидно всегда?

Погребничко: Да, всегда, как только я прочел у Пушкина, что он не знал, что Татьяна выйдет замуж. Он мне сразу разъяснил, что такое творчество.

РГ: Такое отношение к Серебрякову расставляет совершенно иные акценты в трактовке других персонажей. Если его реплика „Дело надо делать, господа!” обычно звучит как нонсенс, то у вас она в его устах совершенно оправдана. И тогда рождается сомнение в том, а не проходит ли жизнь дяди Вани и Сони напрасно…

Погребничко: С моей точки зрения, у Чехова стоит вопрос: не у всех ли жизнь проходит понапрасну? Поэтому Серебрякову кажется, что он делает дело, а дяде Ване — что он.

РГ: А вам как кажется?

Погребничко: А мне кажется, что я. Но все мы можем заблуждаться….

РГ: Есть ли надежда, что наконец начнет решаться вопрос о восстановлении сгоревшего помещения?

Погребничко: Какое-то движение есть, подписываются бумаги… Но это все равно — годы.