Четырехчасовой эпос, «сагу о казачестве» по роману Михаила Шолохова «Тихий Дон» поставили на Основной сцене Театра Наций два режиссера: художественный руководитель постановки Моу Сэнь, «мэтр китайской театральной режиссуры», как представляют его на официальном сайте театра, и Мурат Абулкатинов (в репертуаре уже есть его спектакль – «Десять посещений моей возлюбленной»).

Получилась бытийственная, ветхозаветная по накалу страстей история о том, как человеческая жизнь хрупка и коротка. Как легко ее сломать, растоптать, стереть в пыль. Как быстро можно уничтожить все, что создавалось поколениями. Всего лет десять проходит за время действия романа и спектакля – и все сметено. Ничего, никого не осталось. Все убиты. Зачем? За какие идеалы или идеи? Никто не помнит уже. Только облака несутся на огромном небе-экране (художник по видео Александр Плахин), вечные, изменчивые и постоянные, как Дон, как поля, которые порой тоже возникают на заднике, словно черные вороны или черное солнце, солнечное затмение, финал спектакля.

Бескрайний мир постоянно присутствует в «Тихом Доне» на экране. Он живет сам по себе, безразличный к людям, которые кажутся букашками на его фоне и не обращают на него внимания. Только умирая, молодая Дарья (Анастасия Волынская или Алена Митрошина), потерявшая ребенка и мужа, ушедшая в черный загул и заразившаяся сифилисом, скажет, что впервые сейчас увидела Дон и как он красив. Почему раньше не смотрела? – обреченно удивится она.

Сцену художники-постановщики Синь Гэ и Анастасия Юдина оставляют практически пустой. Только слева – языческая каменная баба, к которой ходят на поклон живые просить себе важного: ребенка, любви, счастья. Поет за нее, одушевляет ее, вдыхает в нее жизнь певица Рита Крон (композитор Симона Маркевич). Справа иногда возникает стол – центр дома Мелеховых, крепкого, основательного поначалу, который держат отец Пантелей и мать Василиса (Камиль Тукаев и Анастасия Светлова). Авансцена засыпана землей: по ней бегают кругами влюбленные в исподнем белом, в каждом эпизоде разные, но похожие в своей почти полной раздетости, простоволосости, хохоте и неодолимом влечении друг к другу.

Секса, физической любви в спектакле вообще много. Любовь тут неизменна, как облака, что несутся по небу. Она проявляется каждый раз через новых людей, но сути своей не меняет – вечная движущая сила самой жизни. На молодых, кружащихся в любовной горячке, смотрят соседи и родня – темными силуэтами на фоне светлого неба (поклон Роберту Уилсону, поставившему в Театре Наций «Сказки Пушкина»). Потом выходят в центр и отдаются дикому, почти ритуальному танцу (режиссер по пластике Владимир Варнава). Здесь часто вопль по убитому становится песней, избиение изменившей жены, убийство, поджог – бешеной пляской. Всё рядом. Всё перетекает друг в друга. Умирают дети. Родятся новые. Как в ветхозаветном мире, безжалостном к одному конкретному человеку и бесконечно милостивому к человечеству в целом.

Марат Абулкатинов и Моу Сэнь строят свой спектакль именно на этом неизбывном ритме жизни, на неизбежном ходе времени, на тотальном несовпадении коротких человеческих лет и бесконечного круговорота веков.

Вот сватают Наталью (Глафира Лебедева или Елизавета Потапова) за Григория (Ярослав Медведев): тот, едва утерев губы от поцелуев Аксиньи (Екатерина Воронина или Марина Лебедева), легко, бочком пристраивается к невесте, лихо берет ее под локоть, кружит с ней в общем шаманском танце. Но все уходят, и молодые остаются вдвоем на пустой сцене. Лупит жену Григорий по ногам, как лошадь, чтобы расшевелилась, очнулась от своего смущения, та было несется по кругу, но – выдохлась, остановилась. «Все, не люба ты мне, – говорит ей муж, – не хочу тебя, ледяная ты, ухожу». Сколько времени прошло в жизни? Год? Два? На сцене – три минуты, образные, пульсирующие, полнокровные. Спектакль весь сделан так: метафорично, упруго, поэтично. Вышли две бабы, отжимают, встряхивают на ветру только что постиранные белоснежные простыни, которые аж светятся от своей чистоты на фоне предгрозового черно-белого неба (художник по свету Евгений Ганзбург). Здесь не про сюжет. Про красоту ежедневного быта, сильных женских рук, движения ткани на ветру. В спектакле подобного много.

Вся сцена очерчена двумя огромными конструкциями – как рамами, вставленными одна в другую. Они словно закавычивают происходящие события, придают им форму сказа. Иногда всерьез. Иногда – издевательски, когда во втором, «военном», акте падает сверху красный занавес, закрыв собой небо. Слева за длинный стол садятся люди в тужурках, начинают спорить «за власть», выкидывая вперед руку, а мы оказываемся словно на дурном спектакле 1960-х или 1970-х годов, поставленном к очередному съезду партии. Постпостмодернизму и постиронии в этом эпосе тоже есть место.

Начало сезона в Москве показало, что для театра прошло время тонких настроек и смыслов – их сменили настройки базовые, в самых удачных случаях – архетипические. «Тихий Дон» в Театре Наций работает именно с ними. И вопросы ставит перед зрителями самые простые: зачем мы здесь? что мы делаем со своей жизнью? почему мы так безжалостны друг к другу и так равнодушны к миру вокруг? не пора ли очнуться?